revista kalinka >>
editorial >>
índice artigos >>
índice autores >>
audiovisual >>
editora kalinka >>
catálogo >>
indicamos >>
fale conosco >>
 
Salmo (trecho)
Titulo Original: Псалом (1975)
 
Friedrich Gorenstein
Desenhos Fabio Flaks
Tradução Moissei Mountian
Tradução Irineu Franco Perpetuo
 
2018
 
outros textos do autor  >>
voltar para revista  >>
   
   

No romance fantástico Salmo, Dã, o Anticristo, aparece em plena União Soviética e lá fica por 40 anos (de 1933 a 1973).  No trecho a seguir, do capítulo 3, "Parábola do adultério", o judeu Dã se acha em Bor, às margens do Volga, em 1948, com sua filha adotiva, Rute. Na cidade, Dã conhece Vera, que se apaixona por ele, e a filha dela, Tássia, por quem ele se apaixona


(...)

После работы мать и дочь приходят к дому номер тридцать по улице Державина, где Чеснокова живет. Вера стучит в калитку, а Тася, дочь ее, стоит в сторонке. Так и далее Тася все время в сторонке держится и видом своим и действительным поведением. Вера, мать ее, от лихорадочной страсти, от мысли, что увидит того, к кому стремится и днем и ночью, шумная стала, суетливая. А Тася все в стороне, молчаливая. Увидела Вера квартиранта Чесноковой, еврея, чуть не помутнело у нее в голове, еле на ногах удержалась, пересилила себя и вместо того, чтобы у Чесноковой узор для вышивания подушечек попросить, говорит развязно, точно гулящая она, точно не сберегла себя в войну, когда молодой была, и не жила лишь вестями с фронта от мужа да дочерьми, иных радостей не признавая, говорит:

– Здрастье вам… А мы пришли с дочерью патефон послушать, не прогоните? – и смеется без повода, как смеются гулящие.

– Садитесь, – говорит Антихрист, – сейчас Руфь вам русские частушки из комода принесет.

Идет Руфь к комоду и приносит русские частушки, только бледная вдруг стала. И старуха Чеснокова, которая через щелку дверную из своей комнаты подсматривала, вздохнула тяжело.

– Ох, худо будет, Господи, пронеси и спаси. – И перекрестилась не щепотью, которой только соль из солонки брать, а двумя перстами, по-людски.

Вера меж тем платочек батистовый из кармана достает, стул отряхивает и говорит Тасе, стоящей в стороне:

– Садись, Тася, я тебе от пыли стул отряхнула, а то на тебе платье новое, – и опять сама себя развеселила, засмеялась.

Тася ни в чем матери не перечит, опасаясь новых неловкостей с ее стороны, и садится на стул, покраснев лишь от глупого поведения своей матери. А когда покраснела, красота ее, нежная еще, не измученная жизнью, как у матери, вся в полной мере обнаружилась. Увидел эту нежную красоту Дан, Аспид, Антихрист, и странно забилось его сердце, так что он даже удивился своему состоянию. Ибо, будучи посланцем Господа, он знал лишь Божью любовь, любил дочь свою Руфь Божьей любовью, какой отец любит дочь или брат сестру. Но что такое людская любовь, Дан, Аспид, Антихрист, на себе не испытал еще, хоть обучен был, конечно, истине – все доброе у людей есть Божье, униженное для людского постижения… Поскольку лишь грехи человеку по мерке его. Значит, и любовь людская есть унижение Божьей любви. Причем если Божья любовь от вечности – широка, покойна, крепка и неизменна, – то людская любовь от мгновения: тороплива, неверна, удивительна и красочна.

Посмотрела на Дана, Аспида, Антихриста, Тася, увидела его библейский облик и тоже ощутила биение своего сердца и не удивилась этому, хоть подобное с ней тоже случалось впервые… Девичьей наивности всегда свойственна в любви ясность. Так и сидят они: Антихрист встревожен и удивлен своим состоянием, Тася встревожена и не удивлена своим состоянием, Руфь не по-детски бледна, старуха Чеснокова у себя в комнате возле дверной щелки вздыхает на табурете, крестится по-староверски, патефон смеется и визжит воронежские частушки, и Вера тоже в такт ему смеется и визжит да еще в ладоши хлопает. Вдруг вскакивает Вера со стула, лицо, как у Таси, пунцовое, но не от смущения, а от женского возбуждения, по-русски, по-свадебному каблуками по полу посыпала, посыпала, точно горох из мешка, руки разбросала, вот, мол, как широки просторы наши… Степи, да леса, да реки… Вы в Сибири еще не бывали? Там вообще без конца без края… И все это заселила русская женщина. А чтоб такие широкие пространства заселить народом, хорошо свое дело надо знать. В двух случаях женщине хорошо свое дело надо знать – когда народ постоянно истребляется и нуждается в пополнении и когда народ живет на слишком больших пространствах, нуждающихся в заселении… В таких случаях от женщины требуется хорошее мастерство… Сладкое мастерство, ягодное, медовое, ибо в женской удали спасение народа…

Конечно, ничего этого не говорилось и даже не все это думалось, однако все это было в удалом женском танце, на который способна русская женщина. Со страстным бесстыдным визгом, напоминающим женские стоны в момент наивысшего телесного наслаждения, широко раскинув руки, как от излишнего жара на лежанке, неслась Вера под воронежские лихие частушки и неожиданно прильнула она к Дану, Аспиду, Антихристу, схватила и литой, хоть вскормившей двух дочерей, ноющей, щекочущей собственную плоть грудью своей вонзилась в тело его.

– Составьте мне компанию на танец, Дан Яковлевич.

Вдруг Руфь, она же Пелагея, девочка, приемная дочь Антихриста, вовсе последней кровинки в лице лишилась, крикнула по-деревенски, по-кликушески и упала без чувств. Сразу старуха Чеснокова из своей комнаты выбежала, патефон остановила, кружку с водой Антихристу подает, который в испуге над дочерью склоняется.

– Пойдемте домой, маманя, – тихо говорит Тася.

Вера, смущенная происшедшим и горячая от танца, стоит, тяжело дыша, и говорит сквозь это тяжелое дыхание истинно по-русски:

– Может, я чего не так сделала? Может, повиниться надо?

– Не надо ничего, – говорит Тася, – не до нас здесь теперь, пойдемте, маманя.



No romance fantástico Salmo, Dã, o Anticristo, aparece em plena União Soviética e lá fica por 40 anos (de 1933 a 1973).  No trecho a seguir, do capítulo 3, "Parábola do adultério", o judeu Dã se acha em Bor, às margens do Volga, em 1948, com sua filha adotiva, Rute. Na cidade, Dã conhece Vera, que se apaixona por ele, e a filha dela, Tássia, por quem ele se apaixona.


(...)

Depois do trabalho, mãe e filha dirigiram-se à casa nº 30 da Rua Derjávin, onde morava Tchesnokova. Vera bateu no portão, e Tássia ficou distante, permanecendo o tempo todo assim, o que era visível tanto em sua fisionomia como em seu comportamento. Em sua paixão febril, Vera, ao pensar que veria aquele que a fazia passar os dias e as noites suspirando, ficou ruidosa e agitada. Tássia, sempre distante, estava em silêncio. Assim que viu o judeu, o inquilino de Tchesnokova, Vera quase perdeu os sentidos, mal se mantinha sobre as pernas, mas conteve-se e, em vez de pedir a Tchesnokova um desenho para bordar na almofada, pôs-se a falar sem cerimônia, feito uma mulher vulgar, como se não tivesse se guardado durante a guerra, ainda jovem, vivendo somente das notícias do marido no front e das filhas, renunciando a todas as outras alegrias:

— Boa tarde... Eu e minha filha viemos ouvir o gramofone, ou vão nos mandar embora? — e riu sem motivo, como riem as mulheres vulgares. 

— Sentem-se — disse o Anticristo —, agora mesmo Rute trará as tchastuchkasda cômoda.

Rute foi até a cômoda pegar as tchastuchkas e subitamente empalideceu. E a velha Tchesnokova, que espiava por uma fresta de sua porta, deu um suspiro forte, dizendo:

— Oh, nada de bom sairá disso, que Deus nos proteja — e fez o sinal da cruz sem juntar as pontas dos dedos como se pegasse uma pitada de sal, mas unindo dois dedos inteiros, como as pessoas faziam.

Nesse meio-tempo, Vera tirou do bolso um lenço de cambraia, limpou a cadeira e disse a Tássia, sempre distante:

— Sente-se, Tássia, eu tirei a poeira da cadeira, porque você está de vestido novo — e novamente ela se alegrou por si só, dando risadinhas.

Tássia não a contrariava, temendo novos embaraços, e se sentou na cadeira, apenas ruborizada pelos disparates na conduta de Vera. E, ao enrubescer, a beleza de Tássia, ainda suave, não extenuada pela vida como a de sua mãe, revelou-se em plenitude. Dã, a Áspide, o Anticristo, notou essa beleza delicada, e seu coração bateu tão estranhamente que ele até ficou surpreso com sua condição. Pois, sendo um enviado do Senhor, ele conhecia somente o amor divino e amava Rute com esse mesmo amor, como um pai ama a uma filha ou um irmão ama a uma irmã. Mas o amor dos homens Dã, a Áspide, o Anticristo, ainda não havia provado, embora fosse, evidentemente, conhecedor da verdade: tudo o que existe de bom nos homens vem de Deus e foi rebaixado para ser compreendido por eles... Somente os pecados são perfeitamente ajustados aos homens. Dessa maneira, o amor humano é também um rebaixamento do amor divino. Se o amor divino vem da eternidade — pleno, sereno, forte e inabalável —, o amor humano vem do instante — fugaz, infiel, surpreendente e chamativo.

Tássia olhou para Dã, a Áspide, o Anticristo, notando sua face bíblica, e também sentiu seu coração palpitar, mas não se surpreendeu, embora também fosse a primeira vez que algo semelhante lhe acontecia. A clareza no amor é um traço peculiar da ingenuidade pueril... Assim se achavam eles: o Anticristo estava inquieto e surpreso com sua condição, Tássia inquieta e nada surpresa com sua condição; Rute numa palidez que não era própria de uma criança; a velha Tchesnokova sentada em um banquinho em seu quarto, junto à fresta da porta, suspirando e fazendo o sinal da cruz à maneira dos velhos crentes; o gramofone festejava e gania tchastuchkas de Vorónej, e Vera, no ritmo, também dava ganidos e batia palmas. De repente, Vera saltou da cadeira, com o rosto tão vermelho quanto o de Tássia — não de constrangimento como a filha, mas de excitação —, e começou a dançar à moda russa, como num casamento, batendo os saltinhos com frequência, como se um saco de ervilhas se espalhasse pelo chão, estendendo para o lado os braços, que pareciam dizer: Eis as nossas vastidões... As estepes, as florestas, os rios... Ainda não estiveram na Sibéria? Espaços infinitos, ilimitados... E tudo isso foi povoado pela mulher russa. Mas, para povoar essa vastidão, é preciso conhecer bem seu ofício. Há duas situações em que a mulher precisa contar com sua experiência: quando o povo é continuamente exterminado e necessita de reforço e quando o povo vive em espaços muito amplos que devem ser povoados. Nesses casos, exige-se da mulher habilidade, uma habilidade doce, fecunda, melíflua, pois a salvação do povo está na audácia feminina... 

Claro que isso não foi dito ou pensado, no entanto transparecia nessa dança obstinada que a mulher russa é capaz de realizar. Com um grito apaixonado e despudorado, que lembrava o gemido de uma mulher no auge do prazer carnal, abrindo largamente os braços, como se precisasse se refrescar do calor de um leito junto a uma estufa acesa, Vera se deslocava sob o som impetuoso das tchastuchkas de Vorónej; inesperadamente, ela se encostou em Dã, a Áspide, o Anticristo, e, com os seios rijos, apesar de ter amamentado duas filhas, doloridos e excitados, cravou-se nele.

— Acompanhe-me na dança, Dã Iákovlevitch.  

De repente Rute, que era Pelágia, a filha adotiva do Anticristo, com o rosto privado da última gota de sangue, gritou feito uma aldeã, histericamente, e caiu sem sentidos. No mesmo instante, a velha Tchesnokova saiu correndo de seu quarto, parou o gramofone e estendeu uma caneca de água ao Anticristo, que, assustado, inclinou-se sobre a filha.

— Vamos para casa, mamãe — disse Tássia, em voz baixa.

Perplexa com o acontecido e agitada pela dança, Vera estava em pé, ofegante, e, com a respiração entrecortada, expressou-se de forma genuinamente russa:

— Fiz algo de errado? Será que devo me desculpar?

— Não é necessário — disse Tássia —, agora eles não estão preocupados conosco. Vamos, mamãe.

 
 
(1) Tipo de canção folclórica russa, frequentemente de caráter irônico ou satírico.
(2) Na Igreja Ortodoxa, o sinal da cruz (da direita para a esquerda) é feito com as pontas dos dedos indicador, médio e polegar grudadas, por isso a referência à pitada de sal, e os outros dois dedos unidos entre si e encostados na palma da mão. Entre os velhos crentes (que romperam com a igreja oficial no século XVII), como a velha Tchesnokova, o sinal da cruz (da esquerda para a direita, como na Igreja Católica) é feito com os dedos indicador e médios unidos e estendidos e as pontas dos dedos anelar e mínimo, dobrados, cobertas pelo polegar.
 
 
 

Saiba mais sobre o romance SALMO>>, de Friedrich Gorenstein (1932-2002).

 

outros textos do autor  >>

sobre autor e colaboradores >>

 

adquira o livro

 
 
 
Kalinka 2011 >> Todos os direitos reservados

busca  >>