revista kalinka >>
editorial >>
índice artigos >>
índice autores >>
audiovisual >>
editora kalinka >>
catálogo >>
indicamos >>
fale conosco >>
 
Entrevista com Valéri Sájin
Titulo Original: -
 
Valéri Sájin
Tradução Daniela Mountian
Colaboração Aleksandra Mikháilovna Málycheva
Cotejo Moissei Mountian
 
2014
 
outros textos do autor  >>
voltar para revista  >>
   
   

Valéri Sájin, ensaísta e bibliólogo, é dono de uma vasta obra – lidou com autores russos do séc. XVIII ao XX. Na entrevista, dedicada ao escritor e poeta Daniil Kharms (1905-1942), em cuja obra Sájin é considerado um dos maiores especialistas, percebemos o rigor e о esmero com que este conduz seu trabalho. A obra de Kharms destinada ao público adulto só foi publicada anos depois de sua morte. Seus manuscritos, milagrosamente salvos pelo filósofo Iákov Drúskin, foram arquivados na Biblioteca

 

Журнал Калинка: Вы уже занимались творчеством многих авторов, от Пушкина до Окуджавы, что особенно привлекло вас в творческой работе Даниила Хармса и его окружения?

Валерий Сажин: Начало моих занятий изданием и изучением творчества Хармса не было результатом какого-то специального интереса к нему. Дело в том, что с 1968 года в течение двадцати четырех лет я работал в Отделе рукописей Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (теперь она называется Российской национальной библиотекой). В 1979 году в Отдел рукописей поступил на хранение архив друга Хармса, сохранившего от уничтожения его рукописи, философа Я. С. Друскина. Разбор и описание этого архива (он потом пополнялся уже после смерти Друскина, благодаря его сестре Л. С, Друскиной, с которой мы подружились) был поручен мне. Это была рядовая служебная работа. Конечно, я понимал тогда, что это писатель, “взрослые” произведения которого не печатаются в СССР по идеологическим и эстетическим соображениям, мне было любопытно их прочитать в рукописях, – тогда еще даже не вышло в свет четырехтомное бременское издание стихотворений Хармса, но и по выходе оно официально не могло быть доступно здесь. В общем, говоря искренне, для меня это был один из множества архивных материалов, запретных для издания в СССР и даже для исследований, которые мне, в силу моего служебного положения, были доступны. Никакого исследовательского интереса к творчеству Хармса у меня тогда не возникло. А после 1985 года, с началом “перестройки”, и особенно после отмены в СССР цензуры осенью 1991 года ко мне стали обращаться различные издатели с просьбой подготовить публикации произведений Хармса для того или иного журнала. Тогда я стал не только внимательно читать, но и обдумывать то, что и как писал Хармс. Мне стало интересно разобраться в том, какие источники – литературные, философские, психологические – лежат в основе того мира, который создавал в своих произведениях Хармс. Было очевидно, что тут много чего “намешано”. Вот это и было двигателем моего интереса. Пытаясь следовать за Хармсом, я узнавал новые для себя области: например, религиозно-философские учения разных народов и оккультизм; историю детской литературы 1920–1930-х годов; борьбу литературных группировок того же времени и еще многое другое.

 

Ж.К.: Вы подготовили к изданию полное собрание сочинений1 Даниила Хармса, включающее записные книжки и дневник писателя. В чем значимость записные книжек и какие трудности вывстретили при работе с рукописями Хармса, учитывая, что его "взрослыепроизведения не были опубликованы при его жизни?

В.С.: Главная проблема, с которой я соприкоснулся при подготовке рукописей Хармса для издания его произведений, это “неграмотность” писателя. Вообще-то это проблема более широкая и касается не только Хармса. Нормативная текстология советского времени исказила, например, даже смысл текста “Войны и мира” Л. Н. Толстого. В русском языке написание “мир” и “мiр” означало разные понятия: состояние без войны и вселенную. Толстой, в зависимости от того, какое из значений этого слова имел в виду, писал то так, то иначе. Из советской азбуки i было изъято. Конечно из контекста “Войны и мира” мы подчас можем понять, что именно в данном случае имеется в виду, но, к сожалению, не всегда. Так что, строго говоря, мы читаем искаженный советскими издателями текст романа Толстого. Это лишь один из подобных примеров.

С Хармсом еще сложнее. Авангардная (преимущественно, футуристическая) поэтика вместе со всеми другими элементами прежней литературы “отменяла” знаки препинания, заглавные буквы в начале стихотворных строк, порой заменяла “слуховым” орфографическое нормативное написание, и тому подобное. Этой поэтике следовал Хармс. Помимо того, он, как можно судить по разным признакам, страдал разновидностью дисграфии – таким свойством психики, когда человек органически не может последовательно писать грамотно, несмотря на абсолютно здоровый интеллект. Хармс превратил это в творческий принцип и как-то объявил, что замеченная в его тексте ошибка на самом деле – это его индивидуальное написание. Иными словами, призвал интерпретировать ошибку как его творческую волю. Таким образом, есть два способа издания произведений Хармса: воспроизводить их со всеми грамматическими и пунктуационными неправильностями рукописей или поправлять эти неправильности, пытаясь угадать, что является авторской волей, а что – ошибкой. Первый путь в своей работе я считал более правильным, потому что во втором случае возникает опасность своеволия текстолога.

Что касается записных книжек и дневниковых записей Хармса, то они являются, во-первых, бесценным источником для изучения его биографии и творческих связей с современниками; во-вторых, в них содержится немало собственно творческих его произведений: стихотворений, рассказов; в-третьих, в этих записных книжках много таких записей, которые впоследствии трансформировались в его литературные произведения; наконец, в них фигурируют записи о книгах, которые читал Хармс, и это может тоже служить источником исследования его разнообразных интеллектуальных интересов. Всё это богатство записных книжек оказывается следствием специфического хармсовского пристрастия к ведению записей в самых разных обстоятельствах, в том числе, например, в гостях или на филармоническом концерте. 

 

Ж.К.: В прошлом году была организована выставка "Случаи и вещи", посвященная Хармсу и его окружению, в Музее Ф. М. Достоевского (Петербург. «Вита Нова»). Как вы мне объяснялидело в том, что это не была просто выставка, но это Музей Хармса. Каково назначение такого рода музея?

В.С.: В издательстве “Вита Нова” работают люди, которые очень любят творчество Хармса. И однажды, когда они узнали, что в частном собрании есть некоторые рукописи Хармса и книги из его личной библиотеки, они решили их приобрести. Следом за этим они задумались о том, что, возможно, существуют еще где-то неизвестные реликвии из архива Хармса и его близких друзей. Тогда они стали вести целенаправленные поиски таких материалов. И их предположения оправдались. В течение всего лишь двух с небольшим лет удалось отыскать и неизвестные рукописи Хармса, и автографы ближайшего друга Хармса поэта А. И. Введенского и других писателей этого круга. Помимо рукописей, решили приобрести и мебель и другие реликвии, принадлежавшие Я. С. Друскину, сыгравшему главную роль в сохранении архива Хармса и Введенского. Так сформировался большой комплекс разнообразных материалов, который стал храниться в специальном помещении в издательстве “Вита Нова”. Иначе, как “Музей Хармса” его и не назовешь (впрочем, можно назвать и коллекцией издательства). Под таким наименованием издательство и решило представить публике некоторые из собранных материалов. Естественно, возникает вопрос о статусе этого музея. На мой взгляд, это не должен быть один из множества стандартных музеев, со своим помещением, определенным регламентом и тому подобными традиционными музейными свойствами. Ведь это Музей Хармса – писателя, отвергавшего привычные стандарты литературы и творческого поведения. Поэтому, как в одном произведении Хармса о рыжем человеке, который вроде бы есть, а в то же время его и нет, Музей Хармса может иногда появляться, даже переезжать из города в город, а потом исчезать. Потом появляться снова. В него можно вдруг не пускать тех, кого Хармс, как он заявлял, особенно не любил – детей, стариков и старух; а в других случаях, напротив, устраивать детские дни, поскольку Хармс написал множество талантливых произведений для детей и выступал с их чтением перед детской аудиторий. То есть для этого Музея существует большой простор разнообразных трансформаций и игры.

 

Ж.К.: Вы не раз отмечали важность для Даниила Хармса классических текстов и фольклора. Считая, что Хармс был авангардистом, как он использовал мотивы этих источников?

В.С.: Тут можно отвечать или очень-очень подробно или коротко. Я постараюсь всё-таки ответить коротко и максимально просто (для этого придется отвлечься от многих частностей). Одним из творческих импульсов Хармса было осознание исчерпанности интеллектуальных возможностей прежней литературы, и желание создать новую литературу, которая, скажем так, не притворяется способной описать и интерпретировать какую-то часть духовного мира человека или историческую реальность. Но для осуществления этой задачи в основе творения должна была находиться та база, которой оппонирует эта новая литература. Как, например, в стихотворении “СОН двух черномазых ДАМ”, где одновременно содержатся мотивы Пушкина, Гоголя, Достоевского и Толстого, но они профанируются в специфической хармсовской стилистике, низводятся до анекдота. Таких примеров “борьбы” Хармса с классической традицией немало.        

 

Ж.К.: Поскольку эстетика Хармса далека от эстетики реализма, как советская действительность того времени отразилась в его произведениях?

В.С.: Осмелюсь сказать: никак. Когда только исследователи стали знакомиться с творчеством Хармса (а эта возможность в СССР, как я сказал, возникла после “перестройки”), было естественным интерпретировать прежде запрещенного писателя как “антисоветского”. Но дело в том, что Хармс (как и, например, его друг Введенский) онтологически не принимали мир, в котором существовали – то есть не просто его политическую или идеологическую составляющую, но мир в его основных категориях, в его принципиальном устройстве. Просто говоря: если Хармс разрушал литературу, то вообще всю (как я сказал выше); если опровергал науку, то не современную только, а вообще всю науку, самоуверенно претендующую на достоверное описание тех или иных явлений мира; если издевался над этикой, то не над современной советской, а над принципами человеческой этики в целом. И так далее. Это конечно не исключало неприятия той непосредственной повседневности, в которой Хармс существовал. Но не она была его творческим импульсом   

 

Ж.К.: Могли бы прокомментировать статью «Шахматное творчество Набокова и Хармса в аспекте типов сознания (приложение)», в которой анализируется шахматный матч между Хармсом и Набоковом?

В.С.: Эту статью написал не я, а мой младший сын Александр. Но инициатором этой работы действительно был я. Тут сошлись два фактора. Во-первых, Хармс действительно любил играть в шахматы, и его записные книжки пестрят записями шахматных партий, сведениями о частой игре с тем или иным человеком (например, папой, сестрой), даже организованных им турнирах среди своих родных и друзей. С другой стороны, однажды я обнаружил в одном из архивов в Отделе рукописей Публичной библиотеки список участников шахматного турнира среди писателей – в него мог записаться любой желающий. Хармс тоже записался в качестве участника (кстати, очень важно для характеристики того, как Хармс намеренно смешивал реальность и вымысел: в этот список Хармс внес неких Бобрикова и Рогнедова – вымышленных им людей, которые потом будут фигурировать в одном из писем Хармса к друзьям на правах реальных персонажей!). Поскольку мой сын Александр в то время сам и увлекался шахматами и писал художественную прозу, я предложил ему сочинить историю о шахматном поединке Хармса и Набокова. Тут был отчасти использован тот принцип, к которому прибегал Хармс: введение в вымышленный текст элементов реальности и, наоборот, введение в реальную историю фрагментов вымысла. Получилась такая мистификация, которую многие приняли за подлинную историю.

 

Ж.К.: У Хармса были еще другие увлечения  увлечение математикой, каббалой, нумерологией, театром, музыкой, женщинами и одновременно он нередко находился в состоянии депрессии (страх, бессонница, ипохондрия). Как вы воспринимаете личность Даниила Хармса?

В.С.: Это был тип личности, обремененный тяжелыми психологическими свойствами. Скажу банальность: очень многое пришло из детства. Представьте себе, что вы рождены в замкнутом пространстве, которое хоть и не называется тюрьмой, но очень на нее похоже. Повседневно вас окружают только одни женщины, сто с небольшим человек, про которых известно, что они здесь живут временно, потому что только освободились из тюрьмы и им пока что некуда деться (это называется: “Убежище для женщин, освободившихся из тюремного заключения”). Они ежедневно заняты стиркой, и её приторный запах – постоянный “аромат” этого пространства. Тут еще бегают рядом почти столько же маленьких детей, о которых известно, что их матери сидят в тюрьме (это называется “Приют…”). Культ чистоты и дисциплины – основной. Даже летом на загородной даче вы живете не в свободном пространстве и не с кем захочется, а на даче всё того же “Убежища» и “Приюта”. Деспотичная мама (папа в письмах ругает её за то, что она постоянно кричит на сына), да и сам папа жёстко педантичен, в ежедневных письмах (он значительное время года в силу служебных обязанностей отсутствовал дома) наставляет жену, какой она должна быть требовательной в воспитании сына. В такой обстановке и под таким прессом Хармс прожил самый важный для формирования личности период: с рождения до 13 лет. Отсюда, из этой реальности, происходят многие позднейшие комплексы  Хармса. Как хорошо известно, под жестким авторитарным воспитанием (и, если говорить шире, под всяким подобным “режимом”) формируется или рабский или, наоборот, своенравный и независимый, но подверженный периодическим “фобиям” характер. Как я понимаю, вариант Хармса – второй.   

 

Ж.К.: Стала известна такая фраза Введенского: "Хармс не создает искусство, а сам есть искусство". Могли бы прокомментировать это высказывание?

В.С.: Этой фразой, как я понимаю, описывается повседневное поведение Хармса, который, как об этом рассказывают некоторые мемуаристы, постоянно играл (кстати, по собственным свидетельствам Хармса, даже наедине с самим собой). Ему была свойственна систематическая рефлексия и недовольство собой, из-за чего он старался “производить впечатление”: экстравагантно одеваться, демонстрировать особые манеры, остроумно шутить или оригинально высказываться и тому подобное. То есть всесторонне создавал, можно сказать, из своей личности художественный образ и в нём существовал.

 



 1 «Полное собрание сочинений" (6тт.). Санкт-Петербуг, «Академический проект», 1997-2002.

 

 

 

 

 

 

 

 


Nacional da Rússia (São Petersburgo), onde Sájin tomou contato com o material – cuidou desde sua organização até da transcrição completa das cadernetas e do diário do escritor. Graças a isso, pudemos conhecer as expressões variadas deste artista genial e transgressor que, como disse Valéri Sájin, “não aceitava ontologicamente o mundo em que vivia, isto é, não apenas sua configuração política ou ideológica, mas o mundo em suas categorias básicas, em sua estrutura primordial”. (jun/14)

 

Revista Kalinka: O senhor já trabalhou com obras de vários autores, de Púchkin a Okudjava, o que exatamente o atraiu para a criação de Daniil Kharms e de seu meio?

Valéri Sájin: O começo de meus estudos e trabalhos de edição da obra de Daniil Kharms não foi resultado de nenhum interesse especial por ele. O fato é que desde 1968 e durante mais de vinte e quatro anos eu trabalhei no Departamento de Manuscritos da Biblioteca Pública M. E. Saltykóv-Schedrin em Leningrado (hoje chamada de Biblioteca Nacional da Rússia). Em 1979 entrou para ser guardado no Departamento de Manuscritos um arquivo de um amigo de Kharms, o filósofo Iákov Drúskin, que salvara os manuscritos daquele da destruição. Foram a mim confiadas a organização e descrição do arquivo (que foi ainda complementado depois da morte de Drúskin, graças a sua irmã, L. S. Drúskina, da qual me tornei amigo). Foi um trabalho de rotina. Claro que na época eu sabia que as obras “adultas” deste escritor não tinham sido publicadas na URSS por razões ideológicas e estéticas, e tive curiosidade de lê-las no original – ainda não havia saído a edição em quatro volumes de Bremen1 com poemas de Kharms, e, mesmo depois de sua publicação, não se podia adquiri-la oficialmente aqui. No geral, falando sinceramente, para mim foi mais um entre os vários arquivos de materiais proibidos para edição na URSS e até para pesquisas a que, em virtude de meu cargo, tive acesso. E naquele momento não tive nenhum interesse em pesquisá-lo. Mas depois de 1985, com o início da “perestroika”, principalmente depois da abolição da censura na URSS no outono de 1991, passei a receber pedidos de diferentes editoras para preparar o material de Kharms para publicação, para uma ou outra revista. Só então comecei a lê-lo com mais atenção e também a pensar no que e como ele escrevia. Para mim, tornou-se interessante analisar as fontes – literárias, filosóficas e psicológicas – que serviram de base para o universo que Kharms criou em suas obras. Era evidente que ali havia muita coisa “misturada”. E foi isso que motivou meu interesse. Tentando seguir os passos de Kharms, descobri novos campos, por exemplo: ensinamentos filosófico-religiosos de diferentes povos e o ocultismo; a história da literatura infantil dos anos 1920-1930; o conflito entre os círculos literários daquele tempo; e muitos outros.  

 

R.K.: O senhor preparou as obras completas2 de Daniil Kharms para edição, incluindo as cadernetas e o diário do escritor. Qual é a importância dessas cadernetas e quais dificuldades o senhor encontrou no trabalho com os manuscritos de Kharms, uma vez que sua obra “adulta” não foi publicada em vida?

V.S.: O principal problema com que travei contato diante da preparação dos manuscritos de Kharms foram os “erros ortográficos” do escritor. Em geral, este problema é mais amplo e não se refere apenas a Kharms. A bibliologia normativa da época soviética, por exemplo, desfigurou até o sentido do texto Guerra e Paz [Voiná i mir] de L. N. Tolstói. Na língua russa, a escrita de “мир” [mir] e “мiр” [mir] implicavam significados diferentes: “estado sem guerra” e “mundo”. Tolstói, dependendo de qual sentido da palavra tinha em vista, escrevia de um ou de outro jeito. O “i” foi eliminado do alfabeto soviético3. Claro que no contexto de Guerra e Paz vez ou outra podemos entender o que, em determinado caso, tinha-se em mente, mas, infelizmente, nem sempre. Assim, rigorosamente falando, lemos o romance de Tolstói através de edições soviéticas deturpadas. Este é apenas um dos exemplos similares.

Com Kharms é ainda mais complicado. A poética vanguardista (especialmente a futurista), além de outros elementos da literatura anterior, “aboliu” os sinais de pontuação, as letras maiúsculas do início dos versos, às vezes substituíam a normas ortográficas da escrita pelas da “oralidade”, e assim por diante. Kharms seguia essa poética. Além disso, o que é possível inferir por uma série de sinais, ele sofria de uma espécie de dislexia – nesse estado psíquico, a pessoa não é organicamente capaz de escrever de forma correta com lógica, mesmo com um intelecto absolutamente saudável. Kharms transformou isso em princípio criativo e como que afirmou que o erro achado em seu texto é na verdade “estilo” individual. Em outras palavras, pediu que se interpretasse o erro como intenção criativa. Dessa maneira, há duas formas de editar as obras de Kharms: reproduzir todas as irregularidades da gramática e pontuação dos manuscritos ou corrigi-las, tentando decifrar o que é intenção do autor e o que é erro. No meu trabalho, considerei o primeiro caminho o mais correto, pois, no segundo caso, surge o perigo da arbitrariedade do bibliólogo.

No que se refere às cadernetas e às anotações do diário de Kharms, elas se mostram, em primeiro lugar, uma fonte inestimável para os estudos de sua biografia e das ligações artísticas com seus contemporâneos; em segundo, nelas muitas obras propriamente estão contidas: poemas, contos; em terceiro, muitas anotações dessas cadernetas foram depois transformadas em obras literárias; finalmente, nelas aparecem notas com os livros que Kharms lia, o que pode servir de fonte de pesquisa de seus diversos interesses intelectuais. Toda a riqueza destas cadernetas deve-se à paixão peculiar de Kharms de fazer anotações nas mais diversas circunstâncias, incluindo, por exemplo, as visitas que fazia ou os concertos da filarmônica.

 

R.K.: No ano passado foi organizada a exposição “Causos e coisas” dedicada a Kharms e a seu meio no Museu Dostoiévski (São Petersburgo/Editora Vita Nova). Como o senhor me explicou, na verdade não se tratava apenas de uma exposição, mas do próprio Museu Kharms. Qual é a proposta deste museu?

V.S.: Na editora Vita Nova, trabalham pessoas que gostam muito da obra de Kharms. Um dia, quando souberam que havia alguns manuscritos de Kharms e livros de sua biblioteca pessoal numa coleção particular, resolveram adquiri-los. Depois disso, pensaram que talvez ainda pudessem existir relíquias desconhecidas do arquivo de Kharms e de seus amigos próximos. Logo depois, passaram a fazer buscas objetivas desses materiais. E suas suposições foram confirmadas. Em pouco mais de dois anos, conseguiram encontrar manuscritos desconhecidos de Kharms e autógrafos de Aleksándr Vvediénski, seu amigo mais próximo, e de outros escritores deste círculo. Além dos manuscritos, resolveram adquirir os móveis e outras relíquias pertencentes a Ia. S. Drúskin, que desempenhou papel principal na conservação dos arquivos de Kharms e de Vvediénski. Tudo isso formou um grande complexo de materiais variados, conservado num aposento especial da editora Vita Nova. De que outra maneira ele poderia ser chamado senão de Museu Kharms? (no entanto, pode-se chamá-lo de coleção da editora). A editora decidiu apresentar ao público alguns dos materiais reunidos sob o nome Museu Kharms. Naturalmente surge a questão sobre o status deste museu. A meu ver, esse não deve ser mais um entre os inúmeros museus convencionais, com suas salas, regulamentos e outras características similares dos museus tradicionais. Pois é o Museu do Kharms, um escritor que rejeitou as convenções habituais da literatura e do procedimento artístico. Por isso, como numa obra de Kharms sobre um homem ruivo que como que existe e não existe ao mesmo tempo, o Museu Kharms pode aparecer de vez em quando, até viajar de cidade em cidade, e depois desaparecer. E depois aparecer novamente. De repente, pode-se impedir a entrada daqueles que Kharms, como ele mesmo afirmava, não gostava em particular – crianças, velhos e velhas; e, em outras ocasiões, ao contrário, organizar dias para as crianças, pois Kharms escreveu várias obras infantis engenhosas e as lia em auditórios de crianças. Para este museu, portanto, existe um amplo espaço para transformações e jogos variados. 

 

R.K: O senhor mais de uma vez destacou a importância dos textos clássicos e folclóricos para Kharms. Sendo Kharms um autor vanguardista, como ele usava essas fontes?

V.S.: A isto se pode responder de forma muito detalhada ou sucinta. Tentarei responder de forma sucinta e mais simples possível (para tanto, serei obrigado a me abster de muitos pormenores). Um dos impulsos artísticos de Kharms foi a consciência do esgotamento das possibilidades da literatura precedente, e o desejo de criar uma nova literatura, que, por assim dizer, não fingisse ser capaz de descrever e interpretar qualquer parte do mundo espiritual do ser humano ou da realidade histórica. Mas para realizar tal tarefa no alicerce da criação era preciso situar-se numa base que se opusesse a essa nova literatura. Assim, por exemplo, no poema “o SONHO de duas MORENAS” os motivos de Púchkin, Gógol, Dostoiévski e Tolstói são conservados e ao mesmo tempo profanados pelo estilo específico de Kharms, reduzindo-se à anedota. Não são poucos os exemplos dos “conflitos” de Kharms com a tradição clássica.

 

R.K.: Uma vez que a estética de Kharms está distante da realista, como a realidade soviética se refletia em suas obras?

V.S.: Atrevo-me a dizer: de nenhum jeito. Tão logo os pesquisadores começaram a conhecer a obra de Kharms (e essa possibilidade na URSS, como eu disse, surgiu depois da “perestroika”), foi natural interpretar o escritor antes proibido como um “antissoviético”. Mas o fato é que Kharms (assim como, por exemplo, seu amigo Vvediénski) não aceitava ontologicamente o mundo em que vivia, isto é, não apenas sua configuração política ou ideológica, mas o mundo em suas categorias básicas, em sua estrutura primordial. De forma direta: se Kharms rompeu com a literatura, então rompeu basicamente com toda a literatura (como eu disse acima); se refutou a ciência, então refutou não apenas a ciência contemporânea, mas basicamente toda a ciência que tivesse a pretensão de descrever os fenômenos do mundo com veracidade; se zombava da ética, então não zombava da ética soviética, mas dos princípios da ética humana como um todo. E assim por diante. Isso, claro, não excluía o desagrado com a realidade cotidiana em que vivia, mas ela não representava um impulso criativo para ele.

 

R.K.: O senhor poderia comentar o artigo “A criação enxadrista de Nabókov e Kharms conforme o tipo de consciência (anexo)”, no qual uma partida de xadrez entre Kharms e Nabókov é analisada?

V.S.: Não fui eu que escrevi o artigo, mas meu filho mais novo, Aleksándr. Mas o trabalho de fato foi iniciado por mim. Aqui se reúnem dois fatores. Primeiro, Kharms realmente gostava muito de jogar xadrez e suas cadernetas estão repletas de notas de partidas, com informações de jogos frequentes com uma ou outra pessoa (por exemplo, com o pai, a irmã) e até de organizações de torneios entre seus parentes e amigos. Por outro lado, um dia eu descobri num dos arquivos do Departamento de Manuscritos da biblioteca uma lista de participantes de um torneio de xadrez entre escritores – qualquer um que quisesse poderia se inscrever. Kharms também se inscreveu como participante (aliás, é muito importante para a caracterização de Kharms o fato de ele intencionalmente misturar realidade e ficção – nessa lista ele incluiu Bóbrikov e Rogniédov, pessoas inventadas, que depois iriam aparecer numa de suas cartas aos amigos como personagens reais!). Uma vez que na época meu filho Aleksándr também estava entusiasmado com o xadrez e escrevia textos de ficção, eu propus que ele criasse um duelo de xadrez entre Kharms e Nabókov. Aqui em parte foi usado o mesmo princípio de que se valia Kharms: introdução de elementos reais no texto ficcional e, ao contrário, introdução de fragmentos inventados na história real. Criou-se um tipo de mistificação que muitas pessoas tomaram por autêntica.    

 

R.K.: Kharms teve ainda outras paixões – como matemática, cabala, numerologia, teatro, música, mulheres – e, ao mesmo tempo, ele não raro se achava em estado deprimido (medo, insônia, hipocondria). Como o senhor entende a personalidade de Daniil Kharms?

V.S.: Um tipo de personalidade sobrecarregada por características psicológicas complexas. Falarei uma banalidade: muito veio de sua infância. Imagine nascer num espaço enclausurado que, embora não seja chamado de prisão, é muito parecido com uma. Todo dia rodeado apenas de mulheres, pouco mais de cem, sobre as quais já é sabido que estão de passagem – acabaram de sair da prisão e ainda não têm para onde ir (isso se chama “Abrigo para mulheres libertas de confinamentos penitenciários”)4. Todo dia elas se ocupam com a lavagem das roupas, cujo cheiro adocicado é o “aroma” constante do espaço. Ao redor corre quase outro tanto de crianças, sobre as quais já é sabido que as mães estão na prisão (isso se chama “Orfanato...”). O culto à limpeza e à disciplina é primordial. Até no verão, na datcha, não se vive num espaço livre e com quem se quer, mas na mesma datcha do “Abrigo” e do “Orfanato”. Uma mãe despótica (nas cartas o pai a censurava por ela sempre gritar com o filho), enquanto o próprio pai, de um pedantismo severo (devido às obrigações do serviço, ele se ausentava de casa por tempo considerável), instruía a esposa, por meio de correspondências diárias, a ser exigente com a educação do filho. Nesse ambiente e sob essa pressão, Kharms viveu o mais importante período para a formação de sua personalidade: do nascimento até os 13 anos de idade. Dali, dessa realidade, muitos complexos ulteriores de Kharms se originaram. Como se sabe, sob uma educação autoritária e rigorosa (e, falando de forma abrangente, sob qualquer “regime” similar), cria-se um escravo ou, ao contrário, alguém voluntarioso e independente, mas sujeito periodicamente a “fobias”. Pelo que entendo, a variante de Kharms é a segunda.    

 

R.K.: Tornou-se famosa tal frase de Vvediénski: “Kharms não cria arte, ele mesmo é arte”. Poderia comentá-la?

V.S.: Nesta frase, pelo que entendo, está descrito o comportamento habitual de Kharms, que, como disseram alguns memorialistas, estava sempre representando (aliás, pela própria testemunha de Kharms, até quando sozinho). Autorreflexão sistemática e insatisfação consigo próprio – por isso ele “tentava impressionar”: vestia-se com extravagância, tinha maneiras singulares, caçoava de forma espirituosa ou expressava-se de um jeito original, e assim por diante. Ou seja, sob todos os aspectos, por assim dizer, de sua personalidade artística foi criada uma imagem que ele vivenciava.   

 



1 Trata-se da edição de Mikhail Méilakh, organizada entre os anos 1978 e 1981 em Bremen, na Alemanha.

Obras completas. São Petersburgo, “Projeto acadêmico”, 1997-2002. Da organização também participou o suíço Jean-Philippe Jaccard, cujo livro Daniil Kharms e o fim da vanguarda russa tornou-se referência aos estudos do escritor.

3 Antes da reforma ortográfica de 1917-1918, havia dois ii no alfabeto russo com a mesma pronúncia mas com grafias diferentes: “i” e “и”. Hoje, a palavra мир [mir] serve tanto para designar “mundo” como “paz”.

4 A mãe de Kharms, Nadiejda Ivánovna Koliubákna, trabalhava neste abrigo para ex-detentas.

 

 

Em 2013, a editora Kalinka lançou a primeira coletânea de Daniil Kharms no Brasil: "Os sonhos teus vão acabar contigo", prosa, poesia, teatro. 

 

 

 

 

 
 
 

sobre autor e colaboradores >>

 
 
 
Kalinka 2011 >> Todos os direitos reservados

busca  >>